Рассказ ветерана села Нагорье, ныне покойного Григория Александровича, записанный воспитанницами «Доброй школы на Сольбе» в 2015 году.
Родом я из Алтайского края. Когда исполнилось 18 лет, призвали меня на фронт. К тому времени мои два брата уже воевали, я был третьим. Вызвал меня председатель сельсовета и спрашивает:
– Знаешь, Гринька, что ты завтра на войну уходишь?
– Знаю, – говорю.
– Как же мать с сестрами жить будут?
– Ничего, проживут.
Я их кормил – работал. Были у меня и сестры, но я их в счёт не принимал. Я из себя ковал мужчину, а женщины, думал, умеют только пол мыть, тогда как я уже семью прокормить могу. Мать, провожая меня, сказала:
– Гринька! Как бы трудно тебе не было – не беги! Если сбежишь, придёшь домой – я о тебе в сельсовет доложу.
Так и ушёл я на фронт, а со мной ещё два алтайца. Сперва нам нужно было добраться до города Бийска. Ехали мы до него семь дней. Севернее этого города дороги не было – люди только на собаках добирались. Товарищи мои тепло оделись, а я ехал налегке. Делал из себя мужчину. Знаете, как у нас в деревне было? Если носишь шапку с завязанными на подбородке ушами – не мужчина. А если наверху завяжешь, значит, хороший парень, закалённый. Поэтому я и не кутался. А было холодно – 42 градуса мороза. Проеду немного на санях, пробегу следом, согреюсь, опять сажусь, и так всю дорогу.
Отправили нас на учение. Солдату много надо уметь. Должен он знать, как под колючую проволоку проползти, как залезть высоко, как спуститься, как стрелять, как палатку разбивать… Да много ли ещё чего! Поселили нас в землянке. На двенадцать человек давали один таз похлёбки. Мы её черпали в банки на проволоке, которые у каждого были. Нужно было быстро выпить это и встать в строй, потому что если задержишься, дадут наряд вне очереди.
На улице был у нас холодный туалет. Однажды ночью кто-то не добежал и справил нужду в мои сапоги. Утром увидел, но делать нечего – пришлось носить мокрую обувь. Так я себе отморозил два пальца. Виновника так и не нашли, а мне дали два наряда…
Через некоторое время построили нас и приказали:
– Кто здоровый и сильный, выйти из строя!
Все молчат, в том числе и мои алтайцы. Голодно было, холодно. «Что же, – думаю, мужчина я или кто? Здоров, силы есть. А что кушать хочется, так это ж война». Сделал два шага вперёд, со мной ещё несколько новобранцев. И что же? Нас перевели из землянки в барак. Там уже спали на топчанах. Стало легче. Но кормили нас и гоняли также. Вскоре пришли ко мне два алтайца и стали склонять на побег:
– Давай, Гринька, бежать. Мочи нет больше терпеть.
– Что такое – бежать? Я такого слова не знаю.
– Ну, как хочешь. Нас только не выдавай.
В ночь с субботы на воскресенье они сбежали. Да и как сбежали! С собой ни документов, ни сухарей, ни одежды тёплой. Один из алтайцев испугался – возвратился с полпути. А второй так и ушёл.
Вскоре опять нас построили, спрашивают:
– Кто на командира хочет идти учиться?
Я опять – два шага вперёд. Так и пошёл учиться на офицера.
Тем временем отдали приказ – отправлять нас на фронт, к Смоленску. Погрузили нас в телячьи вагоны, и поехали мы воевать. В дороге почти не кормили. Иногда лишь дадут в пилотку макароны. Мы пересыпали это в котелок, добавляли горячей воды и ели. Без воды макароны слишком жёсткие. А жаловаться или просить было нельзя. Подойдёшь к офицеру: «Товарищ лейтенант, разрешите обратиться!» А он в ответ: «Не разрешаю!» И ничего не сделаешь.
Приехали мы к месту назначения худые – кожа да кости. Дали нам селёдку и хлеб. Поели мы, и опять в дорогу. Дали потом ещё молока с хлебом. Какое это было лакомство!
По прибытии наши ряды осматривали офицеры – приискивали себе адъютантов. Им полагалось. Подошли и ко мне. Расспросили откуда, кто таков. Пошли дальше. Но, обойдя весь строй, вернулись. Один из офицеров решил забрать меня в адъютанты. Я вышел из строя, но говорю:
– Как так? Я же командир!
Они мне:
– Не разговаривать! Ты младший командир, а мы – старшие. Поэтому делай, что тебе говорят.
И стал я исполнять обязанности адъютанта. Ставил палатку, приносил еду. Офицеры покушают немного и оставят, а я доедал. Поправился немного. Конечно, и товарищей своих не забывал – носил им понемногу, что останется.
Скоро объявили нам, что нашу дивизию поменяют с обескровленной в тяжёлых боях, и мы в ближайшее время пойдём в атаку. Верите ли? Страшно нисколько не было. Я плохо понимал, что такое война. Больше беспокоил голод… Мы, молодые, острее ощущали нехватку пищи, требуемую уставшим организмом, чем страх перед сражением.
Первый свой бой хорошо помню. Все ждали его, кто-то боялся. А я даже и не думал ни о чём. Перед самой атакой закурили солдаты. Один спрашивает меня:
– Ты что не куришь?
– Да, я не курю!
– Как не куришь! Атака сейчас!
– Ну и что, если атака?
– Убить могут!
– Так война ведь идёт!
Сунул он мне папиросу. Я затянулся раз – так у меня в голове и помутнело. Закашлялся я, себя не помню. А тут и началось… В атаку не врассыпную идут – строем. Все побежали, и я. Кричали: «Ура!!!» Кое-как пришёл в себя от табачного дыма.
В одном из сражений пришлось приносить патроны за 400 метров ползком. Полз я туда, где они хранились, потом – обратно. Патроны были в железном ящике, который помещали в деревянный. Его приходилось толкать перед собой. Встать в полный рост не представлялось возможным – кругом шёл обстрел. Принёс я одну коробку, послали за второй. Приполз – увидел офицера, у него ноги перебило. Нужно было тащить его до перевязочного пункта. Взвалил его на плащ-накидку и потащил. А добираться далеко – несколько километров. Как он меня ругал! Последними словами обзывал. Так ему больно было. Но ничего, доставил я его, куда надобно.
Так и не боялся я ходить в атаку до тех самых пор, пока меня не ранили. Попал враг в ягодицу. Боли не чувствовал, только ощутил, что нога онемела. Знал я, где перевязки делают, пополз туда. Со мной ещё несколько раненых. Попал в меня большой осколок. Нужно было его доставать. А обезболивающих не было. Сказали, что будут вживую резать. Я прошу:
– Режьте меня! А то загноится.
Врач взял нож и полоснул мышцу до самой кости. Находился я в таком нервном напряжении, тело так сжалось, что ничуть больно не было, только искры из глаз посыпалась. Вынули осколок, дали мне. А зашивать нечем было. Так только замотали чем-то, перевязали, и всё.
Потом тяжело было. С моей раной в туалет даже не сходишь. Каждый раз отлетал бинт. Прихожу опять на перевязку. Стою. А там девчонки молодые. Спрашивают:
– Что, слетели у Вас бинты?
– Слетели, – говорю.
– Снимайте штаны!
А мне стыдно – передать нельзя! Как это перед ними раздеваться?! Хоть и объясняли мне, что у них работа такая, что привыкшие они, всё равно стыдился. Ничего я не боялся: ни смерти, ни атаки. А девчонок-санитарок очень испугался!
Второй раз ранили меня в голову. А была у меня тогда пышная шевелюра. Велели ехать лечиться. Прибыл в город, а там госпиталь за колючей проволокой, только по пропускам и можно пойти. Я возмутился:
– Как это: госпиталь и за колючей проволокой?! Сел и поехал в Москву. Там мне сказали:
– Прощайтесь с Вашими волосами! Сейчас их стричь будем!
– Как стричь?! Вы мне там сбрейте, где рана, а остальное не троньте!
– Этого никак нельзя!
Рассердился я, и уехал. Лечили меня уже под Москвой. Потом отправили в отпуск в санаторий. Там все с девушками познакомились, а я сторонился. Вот товарищи и сговорились меня с кем-нибудь познакомить. Подозвали меня однажды, заговорили, не успел оглянуться, их уже и след простыл. Оставили меня наедине с девушкой. Неудобно мне, совестно, не могу глаз на неё поднять. Она и говорит:
– Знаете, Григорий Александрович, погода сегодня такая хорошая! Может, пойдём, на лавочке посидим?
– Да нет! – отвечаю, – больной я, раненый!
– Ну и что ж? Мы ведь так, поговорим только!
Нечего делать, пришлось идти… Стыдливый я был, нецелованный, всю жизнь ни до кого, кроме своей жены пальцем не смел дотронуться. Ковал из себя мужчину…
Познакомился я со своей будущей супругой, когда уже война кончилась. В том месте, где она жила, я служил. Стали общаться. Решили пожениться. Но я был твёрд:
– У нас в семье принято, чтобы на брак родители иконой благословляли. Пока нет от твоих отца и матери согласия и благословения – не женюсь.
А отец девушки против был. Говорили:
– Пусть сначала из армии уйдёт.
Что делать? Сказал Нине:
– Я греха не хочу. Перевожусь служить в другое место. Пока отец не согласится – не вернусь!
Так и уехал. Через некоторое время пишет она мне, что родители дают своё благословение. Я отписал, что пока отец сам не напишет, не приеду. Написал и отец.
Приехал я в деревню. Спрашиваю одного мальчишку:
– Где тут Нина живёт?
Он мне показал и добавил:
– А я Вас знаю! Вас дядей Гришей зовут!
– Откуда же ты меня знать можешь?
– Да Вас вся деревня ждёт!
Видно, Нина кому-то сказала о моём приезде, те другим передали, так и разнеслась весть по деревне. Я фронтовик, в военной форме приехал. Всем интересно было. Сел я неподалеку от дома и жду. А она, как увидала меня, так встать не может – ноги подкашиваются. Отец ей говорит:
– Что ж это ты? Иди, встречай! Сама ждала-ждала, а теперь сидишь!
Пошла она ко мне. Вижу: сама не своя. Осторожно ступает, словно боится.
– Здравствуй, – говорю, – Нина! Что с тобой? Или болеешь?
– Да боялась я, Гринька, что ты совсем не приедешь! А теперь от радости голову потеряла.
Прожили мы с женой 60 лет. Родилось у нас 3 сына, 6 внуков и 11 правнуков. А всего я пустил в свет 20 душ.
Дослужился я за 32 года до звания подполковника. Дали мне квартиру, но я её сыну оставил. Стала меня жена уговаривать в деревню переехать.
– Да ты знаешь ли, сколько в деревни дел будет!
– Знаю. Так что ж, разве ты не мужчина?
– Как это я не мужчина?!
Так и переехали. Всё хорошо было. Дружно мы жили. Когда умерла Нина, такая на меня скорбь нашла! Никогда я не плакал, всё мужчину из себя делал, а тут не мог сдержаться. Никогда не болел, а как один остался, недуги стали одолевать. Дети, внуки далеко, а я один на один с самим собой. Такие депрессии были! Убедился я, что все беды от одиночества, от того, что поделиться не с кем. Даже на родину – на Алтай – ездил. Ничего не помогало! Стал я ходить в храм. Только этим и спасся. Отступило уныние – исцелил Господь.
Однажды, когда сильно заболел, увезла меня дочь к себе. А она далеко живёт. Уговорила – там и смотреть за мной удобнее и лечить. Была у меня водянка – ноги опухли, ходить не мог. Вылечили пиявками. Только недолго я у неё прожил. Стали мне писать, что участок мой зарастать стал. Стал я волноваться, почему такой непорядок. Так и дом сгореть может. Недолго думал. Никому ничего не сказал, тайком вызвал такси и уехал на станцию. А там на поезде до дома добрался. В чём был, так и поехал. Хорошо, документы в кармане. А было мне уже за 80…
Потом тяжело стало за домом следить: и на зиму дрова колоть, и чинить, что надо, и прочую работу делать. Предложили мне в Нагорье в квартиру переехать. Долго не соглашался, потому что к земле привык. Но потом переехал. Так и живу здесь. А исполнилось мне уже 90 лет…
